lastochkanata: (Default)

 

В последнее время в ЖЖ часто вижу статьи, в которых авторы сравнивают жизнь в СССР и жизнь в современной России/постсоветском пространстве. Упор делается на то, что вот раньше люди жили в нищете, а сейчас живут более-менее хорошо. Да что статьи – и в обществе в целом бытует такое мнение, что жить стали, как говорится, богаче, жить стали веселее. Я не отношу себя к поклонникам какого-то конкретного строя, считаю, что от любого общественного устройства надо брать лучшее и стараться в погоне за новым не растерять то полезное и хорошее, что было.

А что было? В обличающих прошлое статьях встает зримый и хорошо узнаваемый образ прошлых десятилетий. Квартира с «совковым» интерьером, страшная стандартная мебель. Неизменный ковёр на стене. Пустой холодильник без деликатесов. Треники с вытянутыми коленками,  ширпотреб в одежде, грубость в общепите. Очереди в магазинах, лица хмурые, злые... Надо всем этим медленно ползут битком набитые вагоны трамваев, непременно идет снег и свищет холодный ветер. Черные провалы окон. Черные провалы глаз людей, не видевших колбасы и консервированных ананасов…. Нищета, тоска, безысходность. Узнаваемая картина, она отпечаталась внутри каждого из нас – тех, кто хоть что-то помнит. Особенно, если помнит девяностые.

А что сейчас? Холодильник больше советского в два раза. О, холодильник  - настоящий идол современной квартиры! Это вам не маленький советский «Памир» или «Бирюса». Выбор холодильника в супермаркете превращается в священнодейство, этот агрегат в дом покупают первым. Его увешивают магнитиками, любовно гладят матовые бока. Тихо и нежно хлопает дверца с мягкой магнитной резиной. А внутри …. И селёдочка тебе, и балычок, и корейка, и грудинка, и персики в собственном соку. Чем семья богаче, тем больше её холодильник. Половину занимает морозилка, потому что мясо и заготовки уже не умещаются в смешную морозилку «Бирюсы» размером двадцать на тридцать. Мягкая мебель у всех красивая. Окна новые, пластиковые, зашит ярким цветным пластиком балкон. Собственный уютный мирок охраняют бронированные металлические двери. Супермаркеты ломятся от изобилия пищи и одежды. Очереди состоят не из тех, кто хочет успеть достать, а из тех, кто хочет такое же, как у соседа. - И я, и я хочу! Я первый купил! …. Я уж не говорю про айфоны, смартфоны, автомобили и прочие атрибуты буржуазного образа жизни. Богат современный человек. Нет слов, богат.

Но есть одно НО. Если не выходить на улицу и не смотреть в окно. Ну что там можно увидеть? Ну да, отсутствие асфальта в наших городах. Ямы и выбоины на дорогах. Полинявшие, много лет не видавшие ремонта дома. Падающие с фасадов куски штукатурки, гниль и сырость. Фасады, изуродованные разномастными балконами, делающими кварталы похожими на трущобы. Частный сектор, изуродованный металлозаборами в человеческий рост. Безобразно спиленные старые деревья и не прижившиеся или не высаженные новые. Остатки детских площадок, гнутые качели и ржавые трубы. Исполосованные автомобильными шинами газоны. Мусор, грязь, пыль. Помойки, вороны. Изношенные автобусы и троллейбусы. Очереди в больницах с ночи – в больницах, где не хватает врачей. Запущенные парки, бурьян на цветочных клумбах, разрушенные плиты набережной….  Если всё это видишь, то понимаешь, что современный человек чудовищно нищ. Богат и нищ одновременно. Если говорить сухим бухгалтерским языком, человек этот взял и променял основные фонды на малоценные и быстроизнашивающиеся предметы. Богач, потерявший свой капитал….

.... )
lastochkanata: (Default)

Стоял соломенно-пыльный сентябрь. Солнце нещадно пекло в полдень, нагоняя столбик термометра в тени до плюс тридцати. Небо выгорело в бледно-голубой ситец, воздух был прокалён, а по обочинам песчаных дорог сухо шелестела жёсткая степная трава. Солнце впивалось в белый силикатный кирпич, из которого были сложены двухэтажные корпуса интерната, змеилось по водостокам. Кирпич был тёплым и даже горячим, если приложить к нему ладонь. На дорожках с побеленными бордюрами большую часть дня не было ни души. От цветочных клумб жарко пахло бархатцами, золотыми шарами и малиновой космеей с чуть трепещущими тонкими лепестками.

Что это был за интернат, я уже и не помню – вроде бы один из тех психоинтернатов, что находятся в окрестностях Барнаула. Вокруг вымершей территории сонно шумели одиночные тополя, чуть поодаль зеленел небольшой лесок с песком, в котором буксовали редкие автомобили. Контора интерната была за «периметром», в длинном деревенском одноэтажном здании. Внутри глухо отзывались под шагами дощатые полы, стоял спёртый запах старого дерева. Пыльные окна были засижены мухами. Желтоватая унылая мебель осталась с советских времён – столы и стулья. Одним словом, запустенье и тоска, которые лишь подчеркивались пробивающимися сквозь мутные стёкла и падающими на грязный подоконник солнечными лучами. В холле же, лишённом окон, было темно, пусто и холодно. Неуютный холод осенних ночей пробирался туда сквозь щели и уже не хотел уходить. Уличная дверь скрипела и хлопала, рядом стояли три стула для посетителей, покрытые оборванным коричневым дерматином, но когда на них сидели, никто уже и не помнил.

Дни тянулись медленно, все в нитях золотой сентябрьской паутины. Столы комнаты заполняли подшивки бухгалтерских документов – эти бесконечные сальдо, дебеты и кредиты. Небольшие разговоры, долгие паузы, расслабленность и лень бабьего лета… Пыльная жёлтая дорога до интерната, склады с большими гаражными воротами, с заполненными доверху стеллажами – а там синие халаты, тёплые куртки, брюки, одеяла и покрывала, ведра, разный хозяйственный инвентарь…. А потом снова нагретый асфальт и пыльная дорога…

Однажды мы с Г.А. пошли делать инвентаризацию в один из жилых корпусов интерната, в необычное отделение. Такое не в каждом интернате имеется, а здесь было - закрытое отделение для психически больных преступников - людей, совершивших преступление и по суду признанных невменяемыми. Отделение было мужское и даже внешне отличалось от других. Там не было привычных уютных комнаток со шторами, розовыми покрывалами с рюшечками и картинками на стенах. Зато были решётки на окнах, был дворик, обнесённый колючей проволокой, где проживающие гуляли. И ещё был полумрак длинного тёмного коридора да непривычная тишина.

Мы с Г.А. поднимались по бетонным ступенькам лестницы как-то неуверенно, не зная, чего ожидать. Сестра-хозяйка отделения, приветливая и озабоченная женщина лет пятидесяти, провела нас в свою маленькую кладовку, где все было на расстоянии вытянутой руки, и стала пересчитывать на полках чистые простыни и пододеяльники. Мы стояли и смотрели. Мне кажется, почувствовала я что-то интуитивно, каким-то шестым чувством, оглянулась. Они были там. Несколько человек, в проёме открытой двери, в полной тишине. В больничной одежде, с высеченными из камня сумрачными лицами. Изучали, не отводя глаз. У меня прошёл холодок по коже. Мелькнула мысль о сестре-хозяйке – как она не боится поворачиваться к ним спиной? Словно услышав мои мысли, женщина обернулась, осеклась на полуслове, но тут же продолжила пересчитывать пододеяльники. Как мне показалось, чуть дрогнувшими руками.

Потом мы пошли по отделению. Они проследовали за нами, другие вышли нам навстречу из своих комнат и молчаливой толпой стояли вдоль коридора, в тени квадратных колонн. Пока мы шли, они молча провожали нас взглядом. Я старалась не смотреть им в глаза. Почему? У меня не было чувства, что они сумасшедшие. Было что-то другое, непонятное и потому тревожное. Что скрывалось за этими лицами, совершенно непроницаемыми? Какие ужасные факты биографии? Какая судьба? Какая жизненная история, начиная с детства и до настоящего времени, когда они встали здесь? На эти вопросы не было ответа. Что было по ту сторону тяжёлых взглядов и о чем были почти осязаемо тяжкие думы этих людей в замкнутой атмосфере отделения для психически больных преступников? Я не знаю.

Помню, мы вышли на воздух, буйно цвели астры и гудели шмели. Солнце по-прежнему пекло асфальт, а к шершавой стене отделения можно было приложить руку и почувствовать тепло. Мы шли медленно из-за тяжести в ногах – в них как будто насыпали свинцовый песок. Раздвигали густой воздух, мельком взглядывая на редких прохожих. Нас обогнал, забегая вперёд, Витя, «вольный» пациент:

-А туфельки у неё красные-красные! – и хитро подмигнул.

- Красс-с-сивые!!! – побежал дальше, оглядываясь.

Мы всё шли. Молча. Высоко в белёсом небе как будто звенела, натягиваясь, и всё никак не могла лопнуть какая-то невидимая струна. Она так и не разорвалась, мы просто дошли до конторы и углубились в свои пыльные бухгалтерские тома, заглушив её звон, медленно растаявший вдалеке.

Жаркая погода держалась ещё несколько дней, почти до конца сентября. А потом всё закончилось, стало холодно и непрерывно сыпал мелкий осенний дождь.

lastochkanata: (Default)
Захотелось поделиться.

Сергей Ивкин (Екатеринбург)

Три письма


Из 70 в 16:

Я помню мир твоих простых предметов.
Цветные деревянные игрушки.
Дом из подушек. Кофр от баяна.
Мы жили по закону Архимеда,
который сформулировать по-русски
у нас не получалось постоянно,

поскольку ничего не вытеснялось,
в том доме для всего хватало места,
соседи за стеной крутили диски,
мы вешали на гвозди одеяло
и тени танцевали буги вместо
их голосов, поющих по-английски.

Я погружаюсь в память, словно в ванну,
и прикрепив к вискам нейро-диоды,
записываю медоносный гул.
Я помню чашку каждую в серванте,
щавЕль из городского огорода
приправой к баклажанному рагу.

О как привычно пробегают пальцы
вдоль корешков родительского шкафа:
Джек Лондон, Честертон, Эмиль Золя.
Ещё не нарастил на сердце панцирь.
Ещё костяшки не содрал о кафель.
Сплошные солнце, ветер, тополя.

Из 33 в 16:

Возможно, ты сейчас сидишь на стуле.
В пустой квартире. На твоей кровати
спит женщина. Ей восемнадцать лет.
Ты ничего не знаешь о Катулле,
но этих первых отношений хватит
на весь дальнейший твой парад-алле.

Ну а пока ты в мартовском угаре
пытаешься романсы петь дискантом,
текстовку под аккорды раздробя.
Ты ей назавтра инструмент подаришь,
и никогда не станешь музыкантом,
и это будет вечно жечь тебя.

Впоследствии, совсем других кольцуя,
ты не насытишь крошечное эго,
своё лицо вжимая в свитера,
и не забудешь, как она танцует
под медленно вращающимся снегом
в ночной рубашке в шесть часов утра.

Из 16 всем:

Когда мне разонравится мотаться
меж поселений с рюкзаком спортивным,
на ссадины растрачивая йод,
надеюсь, среди сотен имитаций
найдётся и моя альтернатива,
где по-другому всё произойдёт.

Пускай я стану продавать кассеты,
работать по подложным документам,
скрываться от какой-нибудь братвы.
Зато там будут мостик над Исетью,
на небе красный лепесток кометы,
у Оперного каменные львы.

Стихотворение отсюда, там есть и другие стихи этого автора.
lastochkanata: (Default)


Действительно, странно. Привыкаешь к этим шумным улицам, к заставленному домами горизонту, квадратикам окон многоквартирных пяти- и девятиэтажек. Жизнь на маленьком островке безопасности, когда кажется, что этот островок и есть – весь мир, и звёзды над головой – маленькие тусклые лампочки, и едва угадывается над балконом созвездье Большой Медведицы. К ночи замолкает шум машин, крики детей на детской площадке и только гудят ночные поезда, которые напоминают, что где-то ещё, кроме Рубцовска, есть жизнь. Но быстрее задергиваешь штору и ныряешь в электрический уют квартиры. Если и есть где-то там какой-то другой мир… то, скорее всего, он тебе просто показался.


lastochkanata: (Default)

Оса нарезает круги вокруг стола, стоит глухой подземный гул. В душном воздухе – масляный электрический отсвет грозовых туч. Циркулярка натужно-монотонно пилит вдалеке. Вздрагивают стебли острой июльской травы, доверху набитой жуками, муравьями и распарено-тяжёлой атмосферой полудня. Ветер колышет зубчатые листья винограда. Он дрожит, бьётся о проволоку и звенит. Предгрозовое небо легло всей тяжестью на полотняный навес у беседки – тот вот-вот лопнет и на землю выльется грозовое лето июля. Да, сейчас июль. Молнии режут день. Недавно прошел мой очередной день рождения, и если со мной ничего не случится в этом году, то я наверняка выживу и буду жить. Смотреть, как в беседке падают на пол сухие звезды отцветающего эхиноцистиса. Слушать, как хлопает дверца машины соседей. Сосед ходит по огороду, дымится краснотой. Наклоняется, синие наколки с рук хищно стекают на сопревшие от жары грядки. Молча свивает лук в тугие пучки. Сижу и смотрю. Ветер обдувает моё вспотевшее тело, несёт короткую прохладу и исчезает в безмолвии. Вокруг столько мира, что я не нахожу слов. Мир огромен и бессловесен, невыразим в своём величии. Оплетающий беседку эхиноцистис пахнет созревающими ёжиками и белыми молочными звёздами. Сквозь сетку листьев –  звёздчатые цветы. Светят листья зелёным солнцем. Сухие звёзды невесомо осыпаются вниз, их носит по полу лёгкий ветер. Вся беседка полна звёздами, тучами и грозовой тишиной. Нет времени. Как было, так и будет, пробегут века, нас забудут, а белые звёзды останутся, они бессмертны. А вот кузнечик, прострекотавший в высокой траве, очень даже смертен. Не пройдет и пары месяцев, как осенний норд-ост понесёт пустую шелестящую оболочку по подмёрзшим ржавым лугам.

На зелёном винограде играют пятнышки света. Наливаются тяжёлые грозди. Весёлый зелёный виноград – ягоды крупные, круглые, кислые и тугие. Нагреты солнцем, томятся, отражая горизонт – тоже круглый, выгнутый дугой, утомленный июлем и грозами. Сонные деревья дышат в знойном мареве, наполненном тягучей тёмно-сизой тоской. Шёлково переливается на ветру берёза. Кличет коршун в недосягаемой вышине. Если выйти из беседки на свет, зарябят тени белых облаков, затопит жгучим солнцем глаза, а коршун уже не виден. Только протяжная трель, зовущая вдали. Вдыхаю горячий воздух, он согревает изнутри, заполняя каждую клеточку, расплавляя границу между мною и тканью перегретого дня. Пахнет навозом, деревянно стучат молоточки где-то рядом. Хлопает под ветром тент. На скатерти – белые и зелёные ромашки на голубом. Спят за полями сёла. Не могу оторваться от приземлённости…

... )
lastochkanata: (Default)

Старые частные дома нашего города... Идёшь по улице и смотришь на них, как на старых друзей. В отличие от типовых панелек-многоэтажек, частные домики все разные. Они такие живые и дышат историей, тёплой стариной. Почему-то именно в таких одноэтажных кварталах я не чувствую себя одинокой. Поколения живущих и живших здесь людей встают передо мной. Вот семья бабушки и деда. Их дом на проезде Зелёном. Я не знаю, почему так назвали улицу, но она и вправду была во времена моего детства зелёной. С одной стороны дороги росли большие поднебесные тополя, шумели листьями. За тополями у перекрестка расползались заросли молодых побегов клёна, полные внутри паутины, каких-то насекомых, старых трескучих сучков, и иногда ещё в глубине куста поблёскивали среди пожухлой листвы детские сокровища в виде пузырьков от духов, например, или ярких фантиков от конфет. С другой стороны улицы деревьев не было, но зато лежал шелковистый ковер мягкой гусиной травы с островками серебристой лебеды. В дорожной пыли купалось яркое солнце, и дорога эта неизменно выводила к знакомым зелёным воротам, которых больше нет.

Дома бабушек и дедушек уводят в далёкое детство, в те дни с голубыми промытыми небесами, с дурманящим запахом деревьев и цветов, с синим колким морозцем и малиновой седой зарёй, с  льющейся на рыхлые грядки прозрачной водой из шланга, кустами чёрной смородины у забора, зарослями малины выше нашего роста, колючими стеблями садовых роз. Мир был тёплый и живой, и мы тогда ещё жили вечно.

Когда я вижу старые дома на улицах, они порой уводят меня ещё дальше, в прошлое, в дожизненную мглу, а оттуда прямиком – в чужие жизни. Когда я гляжу на какой-нибудь старый дом, то порой ловлю себя на мысли, что хотела бы прожить эту другую жизнь, как будто мне тесно в рамках своей собственной. Вот как если бы можно было представить, что меня нынешней нет, и памяти моей тоже нет – а есть я другая, с другим именем, родившаяся под другой звездой. Кем бы я была, если бы выходила пасмурными вечерами на порог дома из потемневших брёвен с голубыми узорчатыми наличниками и белыми оконными рамами, чтобы вдохнуть горьковатый осенний воздух и послушать, как шелестят сухие жёлтые былинки у крыльца?  Если бы считала этот чужой дом своим, знала каждую трещинку на асфальте двора, каждый кустик? Если бы в этом доме жили и умирали мои предки, а ещё раньше кто-то на заре становления города строил дом с нуля…. А если бы жила я и тогда, в те века, что вижу как сквозь мутное стекло? Моими родственниками могли быть эти староверы, построившие крепкий сруб-пятистенок в глубине усадьбы, за глухим забором. Или вон те, пришедшие на Алтай из степей Украины, поставившие здесь хату с белёными стенами и вышитыми красным занавесками. Красивую хату с палисадником, широким двором, телёнком в закуте. Они жили большой семьей и варили борщ, которые и не снился местным старожилам…

Ощущая в себе горячую кровь первопоселенцев - покорителей далёкого края, как бы я себя чувствовала, если бы жила в маленьком саманном домике с видом на Алей? О чем бы думала, сидя каждый день на крылечке, глядя в мутные тихие воды скифской реки, провожая взглядом угасающий степной закат?

               Каждый дом на каждой улице – мой. В одном я жила в прошлом веке, родилась в нём и умерла; на растрескавшиеся в голубоватой штукатурке стены другого утром ложились золотистые отсветы, и высыхала роса в саду, где я выращивала яркие цветы. В третьем были слышны крики и смех моих детей, хлопал о землю мяч в предвечерней тишине. Там мы с мужем часто потом сидели в обнимку на лавочке, старенькие, глядя усталыми слезящимися глазами в выцветшую улицу, вдыхая пустой, без запахов воздух. В четвёртом – я влачила свой длинный одинокий век. У ворот пятого росли пахнущие до одурения метёлки жёлтых цветов, а в прохладной тени старых дубовых брёвен, сложенных штабелем у забора, копошились влажные улитки. Шестой – продали, когда меня не стало, мне грустно мимо него ходить. Седьмой мы строили когда-то вместе – дерзкие и молодые. Он тоже уже старится, от берёзы во дворе стоит непрерывный шелест и мелькают под ногами солнечные пятна…

lastochkanata: (Грустно-лирическая)


У меня есть одно детское воспоминание. Мы с мамой идем по синей морозной улице. Уже село солнце, темно и по проспекту зажглись белые брызжущие свет фонари. Мы идем, и чем больше удаляемся от центральной улицы, тем становится темнее, тем гуще тени,  тем крепче мороз. Вокруг сходится чернильно-фиолетовая тьма с редкими проблесками автомобильных фар, и вот она совсем окутывает нас, и мы пробираемся уже наощупь. Под ногами похрустывает сугроб, пролетают редкие колкие снежинки. А потом в конце улицы - большой темный дом, а в нем - два ярких жёлтых окошка. Они светятся и за ними - тепло. И нас там ждут.

На фото - тот самый дом и те самые два окна. Дом моей второй бабушки.

Дом из моих снов )
lastochkanata: (Грустно-лирическая)


В чем самая большая проблема жителей нашего города? Нет, она не в том, что нет дорог, не в том, что осенью пасмурно, а под ногами сыро и хлюпает грязь. И не в том, что в магазинах высокие цены, что понастроили супермаркетов и позакрывали производство. Не в том, что затопили соседи сверху, что в домах много лет не делался ремонт. И даже не в том, что на газонах летом не косится трава, а на клумбах колосится бурьян вместо цветов.

Самая большая проблема рубцовчан в том, что они не любят свой город.

Помню один разговор с одноклассником, когда я после учебы и нескольких лет жизни в Барнауле вернулась в родной город. Я спросила у одноклассника, как дела на родине, на что получила недовольный ответ. «Да как? Рубцовск – это дыра, все хреново». Что может быть ужаснее, когда ты вынужден жить в месте, которое ненавидишь, и не иметь возможности оттуда уехать? Только когда ты уже уехал, а ТАМ тебе не стало лучше.

Эхо Лоуренс: «Чаще всего люди покидают маленький город, - говорил Рэнт, - чтобы мечтать туда вернуться. А другие остаются, чтобы мечтать оттуда уехать».
Рэнт хотел сказать, что несчастны все и везде.

(Чак Паланик, "Рэнт. Биография Бастера Кейси")

Read more... )

lastochkanata: (Грустно-лирическая)

"Деревня в горах"

               Теплый ветер из Казахстана принес к нам в тот год солнечную и сухую осень. Подпрыгивающий на кочках по дороге к дому престарелых уазик почти не выбивал из-под колес пыли. Стоял октябрь, первые заморозки позолотили деревья в окрестностях, и воздух был удивительно прозрачным. Чуть раньше, свернув с трассы М-52, которая вот-вот в горах Северного Алтая станет Чуйским трактом, дорога побежала по глухим селам и полям – относительно глухим, не слишком изъезженным туристами. Дали призрачно синели, а у горизонта сгущались в фиолетовое. Взбегала все выше серая лента асфальта, и на горизонте уже поднимались рядами голубоватые силуэты гор. Въехали в Алтайское – очень большое село. Оно вытянулось вдоль хребта почти на двадцать километров, и если вдруг вы захотите прогуляться по главной его улице от начала до конца, вам следует запастись временем, хорошей обувью и терпением. В Алтайское я приехала в очередную командировку.

              В каждой из таких поездок, как правило, запоминается что-то свое. Любая деревня, или город, или маленький поселок имеет неповторимые черты, свое лицо. События, люди, мир вокруг – все сливается в какой-то особенный рисунок, который потом встает перед глазами, когда услышишь знакомое название места, где ты был когда-то. В Алтайском я мало запомнила территориальный центр для престарелых и инвалидов, или, как в народе говорят, дом престарелых, в котором мы тогда жили. Еще меньше помню проживающих там стариков, хотя ходила на обзорную экскурсию по центру. Комнаты, кухня, склады, гаражи, обширный, с высокими тополями двор – везде я, конечно, была. Мне запомнился директор – живой и активный, жизнерадостный пенсионер, бывший физрук, который по привычке отдавал команды своим сотрудникам, а они при его появлении интуитивно вытягивались по стойке «смирно!» и ожидали приказаний – пойти туда-то, принести то-то, положить там, «почему не выглажен воротничок!» Когда директор исчезал в другое место, требующее его неотложного присутствия, все расслаблялись и выдыхали – буря ли миновала, дождик ли, ветер – в общем, природное явление, нарушающее привычное течение деревенской жизни - такой неторопливой, что отчетливо слышно жужжание заблудившейся мухи у окна. Благодаря такой кипучей деятельности на территории вверенного бывшему физкультурному работнику заведения царил образцовый порядок. Когда наш уазик с самим директором за рулем затормозил перед воротами центра, по двору два бодрых старичка, семеня мелким шагом, тащили на плечах небольшое бревно. «Трудотерапия» - пояснил директор. Увидев нас, старички застенчиво заулыбались, но как-то сразу подхватились и снова пошли. С золотых берез медленно падал одинокий лист. До большого листопада еще далеко. И деревья стояли в своем узорчатом разноцветном уборе.

За несколько дней до поездки в Алтайское было знаменитое Чуйское землетрясение... )
lastochkanata: (Грустно-лирическая)


Мне приснилось сегодня, что в городе Рубцовске запустили трамвай. Надо сказать, что отродясь у нас трамвая не было, а по городским улицам резво бегали троллейбусы и маршрутки. И вполне их вроде бы горожанам хватало. А тут - поди ж ты. К открытию линии привезли два списанных барнаульских вагона, которые и должны были составить основу рубцовского трамвайного парка. Они стояли рядышком - два бело-красных транспортных средства производства завода "Татра". Но самое главное было - рельсы. Там, где должны были пройти новые пути, почему-то были перекопанные бесформенные котлованы, ямы глубиной под несколько метров, и слегка ободранные (опять-таки отслужившие свой век барнаульские) рельсы то шли по пухлому рыжему суглинку, то, выгнувшись дугой, повисали над ямой, отсвечивая ржавыми боками. Рядом с трамвайной линией высились каменистые земляные кучи, мимо которых, балансируя на краях провалов, шли прохожие, опасаясь свалиться вниз или зацепиться за торчащее железо. Кругом была какая-то тоскливая разруха. Не хватало только ливня, которые размоет глину, пустит с откосов мутные потоки и довершит апокалиптическую картину).

Профиль

lastochkanata: (Default)
lastochkanata

September 2017

M T W T F S S
    12 3
4 56 7 8910
1112 1314151617
18192021 222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Облако тегов

Style Credit

Powered by Dreamwidth Studios